Во время приезда в Оренбург Патриарха Московского и всея Руси Кирилла губернатор Евгений Солнцев рассказал ему о желании оренбуржцев появления в регионе ещё одного небесного заступника – о причислении к лику святых унтер-офицера Фомы Данилова.
Многие жители области об этом человеке либо знают немного, либо вообще ничего не слышали. Мы решили исправить эту ситуацию. Одними из первых в регионе о Фоме Данилове рассказала наша газета. В конце июля – начале августа 2016 года бывший редактор газеты «Оренбуржье» Александр Корсунов в трёх номерах издания публиковал материалы собственных исследований о Фоме Данилове. Тогда-то о нём и узнала широкая аудитория. Александр Николаевич работал в архиве, ездил на родину героя, нашёл его дальних родственников. С большой страстью он взялся за эту тему и она, возможно, стала главной в его жизни. Буквально после публикации его настигла безвременная кончина.
Сегодня мы даём в сокращении материал Александра Корсунова. Эта тема осталась в поле зрения редакции. Позже появлялись другие публикации. Один из таких материалов мы также размещаем на этом развороте.
Фома
В январском номере популярного в те времена российского издания «Дневник писателя» за 1877 год был опубликован взволнованный очерк Достоевского «Фома Данилов, замученный русский герой».
Подвиг нашего земляка вдохновил писателя и при создании «Братьев Карамазовых», где ему посвящалась седьмая глава под названием «Контроверза».
Родился Фома Данилов (до середины XIX века русские фамилии у простолюдинов часто образовывались от отчества, хотя ещё при жизни Фомы все члены его семьи были официально зарегистрированы как Лоторевы) в 1846 году в селе Кирсановка Оренбургской губернии.
Он был младшим ребёнком в семье государственного крестьянина Даниила Васильевича (Васильева), где по ревизским сказкам тех лет уже числились старшие дети: сёстры Мария, Евдокия, Хиония, Анна и родившийся за десять лет до Фомы Андрей. К сожалению, подлинных документов, подтверждающих рождение будущего героя, мне найти не удалось. Однако упорные поиски в Оренбургском государственном архиве всё-таки дали свои результаты.
С душевным трепетом рассматриваю пожелтевшие листы сохранившейся в Государственном архиве метрической книги Космо-Демианской церкви села Кирсановка за 1864 год. Крещения, смерти, бракосочетания… Выцветшие от времени записи имён, каких сегодня уже и не встретишь. Вот оно, на 110-й странице священник Василий Еварестов засвидетельствовал, что 2 ноября «села Кирсановки Государственный крестьянин Фома Данилов, православного вероисповедания, осьмнадцати лет первичным браком сочетался с того же села Государственной крестьянкой Евфросиньей Филипповой». Поручителями стали некие Семён Григорьев, Иван Иоакимов и Михаил Васильев.
Через пять лет после свадьбы молодого крестьянина забрили. Солдатскую лямку свою он тянул исправно. Начальство оценило сообразительность и твёрдый характер парня: на четвёртом году службы Фому произвели в унтер-офицеры, назначив каптенармусом 2-го Туркестанского стрелкового батальона.
Мятеж
Для «азиатского подбрюшья» России это были неспокойные годы. Три ханства – Кокандское, Бухарское, Хивинское, включавшие нынешние Узбекистан, Туркмению, Киргизию, Таджикистан, гудели, как разбуженный улей. Рушились вековые традиции, обычаи.
Крупный мятеж вспыхнул в Кокандском ханстве. Возглавил его выходец из знатного киргизского рода Пулат-хан.
На подавление восстания были брошены войска. Командовал ими будущий покоритель болгарской Шипки генерал от инфантерии Скобелев. За то, что Михаил Дмитриевич никогда не знал поражений, в России его прозвали вторым Суворовым. 16 пехотных рот, 8 казачьих сотен и 20 орудий были выставлены против 50-тысячного войска повстанцев.
В Кокандском походе принимала участие ещё одна личность, благодаря которой сегодня мы ощущаем запахи и знаем мельчайшие детали событий, кипевших в Средней Азии тех лет. Речь о знаменитом художнике-баталисте Василии Верещагине. Десятки его красочных полотен запечатлели моменты этой забытой уже войны.
21 ноября 1875 года унтер-офицер Фома Лоторев вместе со своим батальоном следовал из Ташкента в Наманган. В пути сломалась ось арбы с войсковым имуществом. Каптенармус вынужден был отстать от своих. Одиноко стоящая в степи повозка привлекла разъезд кипчаков. Вихрем налетели они на русского унтер-офицера. Оглушили, опутали арканами, со свистом и гиканьем потащили в городок Маргилан, где располагалась ставка мятежников.
В полоне
Фома пришёл в себя на площади перед урдой (жилищем) самого Пулат-хана. Вокруг толпилось множество местного люда. Все кого-то ждали. Из урды вышел человек в богатой одежде – близкий ханский нукер Абдул-Мамын. Не спеша подошёл к сидевшему у арбы связанному пленнику:
– Великий хан милосерден, урус! Он подарит тебе жизнь, деньги и славу, если примешь магометанство и поведёшь против царя отряд отважных сарбазов. Не согласишься – ждут тебя страшные мученья и смерть!
Фома с трудом поднял голову, мутным взглядом долго смотрел на кокандца.
– Не быть по-твоему, басурманин! В какой вере родился, в такой и умру. А царю своему дал клятву не изменять и буду верен ему!..
Он хотел сказать что-то ещё, но получил тяжёлый удар в лицо. Кровь брызнула на светлую гимнастёрку пленника. Абдул-Мамын скривился, брезгливо обтёр руку о халат и, крутнувшись на каблуках сапог, ушёл в урду.
Хитёр и коварен был Пулат-хан, замыслив переманить на службу к себе российского унтер-офицера. Это стало бы началом. За Фомой уже было бы легче переманивать других. Сильный ход в непростой борьбе между повстанцами и усмирявшими их войсками Скобелева.
Ещё дважды выходил Абдул-Мамын склонять к измене Фому (об этом людям Скобелева рассказывали потом присутствовавшие на казни местные жители). И каждый раз получал твёрдый отказ. Для устранения упрямого русского тут же на площади восьми пленникам-чаудорам (туркменам) выкололи глаза и казнили. Фома оставался непреклонным.
Смерть и… бессмертие
И тогда кокандец дал команду. Стоявшие неподалёку сарбазы с криками кинулись на пленника. Сорвали с него одежду и, распяв на огромном колесе арбы, вскинули ружья.
Стреляли почти в упор, «неправильным» залпом, когда каждая пуля в отдельности приносит страдания, ломая кости и разрывая плоть. Целили не в грудь и не в голову, чтобы пленник не погиб сразу, а умирал медленной, мучительной смертью.
Вздрагивая после каждого выстрела, Фома стонал от невыносимой боли. Сам себе помочь он уже не мог. Не было рядом и товарищей. Для погибающего солдата это страшней всего. Тело стало вялым. Из последних сил поднял голову и увидел вокруг много лиц. Люди вытягивали шеи, разглядывая такого упорного и несговорчивого русского. Стоя в луже своей крови, он не просил пощады!
Так достойно принял смерть русский солдат Фома Данилович Лоторев.
Узнав подробности его мученической гибели, Достоевский написал пронзительные строки:
«…Этот неприметный русский человек принимает жесточайшие муки и умирает, удивив истязателей. Знаете что, господа, ведь из нас никто бы этого не сделал. Пострадать на виду иногда даже и красиво, но ведь тут дело произошло в совершенной безвестности, в глухом углу; никто-то не смотрел на него; да и сам Фома не мог думать и наверно не предполагал, что его подвиг огласится по всей земле Русской. Я думаю, что иные великомученики, даже и первых веков христианских, отчасти всё же были утешены и облегчены, принимая свои муки, тем убеждением, что смерть их послужит примером для робких и колеблющихся и ещё больших привлечёт к Христу.
Для Фомы даже и этого великого утешения быть не могло: кто узнает, он был один среди мучителей. Был он ещё молод, там где-то у него молодая жена и дочь, никогда-то он их теперь не увидит, но пусть: «Где бы я ни был, против совести моей не поступлю и мучения приму», – подлинно уж правда для правды, а не для красы! И никакой кривды, никакого софизма с совестью: «Приму-де ислам для виду, соблазна не сделаю, никто ведь не увидит, потом отмолюсь, жизнь велика, в церковь пожертвую, добрых дел наделаю».
Ничего этого не было, честность изумительная, первоначальная, стихийная».
В своём очерке Фёдор Михайлович назвал воина-мученика «эмблемой России, всей России, всей нашей народной России».
После разгрома повстанцев генерал Скобелев лично расследовал это дело, доложил обо всех подробностях императору. Александр Второй восхитился силой духа русского воина и проявил заботу о его семье, назначив ей пожизненную пенсию в 120 рублей в год.
Потомки
Как же сложилась дальнейшая судьба близких Фомы? Остался ли на родине кто-нибудь из его потомков?
В метрической книге той же Космо-Демианской церкви читаем: «24 ноября 1865 года родилась Варвара у Государственного крестьянина Фомы Данилова и его законной жены Евфросинии Филипповны, оба православные». Дальше: «22 ноября 1866 года село Кирсановка, у Государственного крестьянина Фомы Данилова Лоторева умерла дочь Варвара, 1 года от кори, 24 ноября похоронена на общем кладбище села».
Через несколько лет после ухода мужа в армию у Евфросинии родилась дочка. Женщина её вырастила и выдала замуж. Им-то и помогала жалованная императором пенсия.
Судьбы брата Андрея и сестёр Фомы сложились по-разному. Все они до последних дней жили в родной Кирсановке. Сын Андрея Федот, единственный представитель мужской ветви второго поколения, особо горячо чтил память дяди. Вместе с группой крестьян ходил даже в годовое паломничество ко Гробу Господню. Горячо молился об упокоении души раба Божьего Фомы.
Брат на брата
А дальше в духовной ауре династии произошёл разрыв: через 42 года после смерти героя за царя и веру против этих ценностей восстал его внучатый племянник, сын Федота, красноармеец Архип Лоторев.
Что развело родных по крови людей по разные стороны разделившей Россию пропасти? Заставило пойти с оружием брата на брата, сына на отца? Ни Фома, ни Архип, к великому сожалению, уже не ответят на этот вопрос.
После Гражданской, прозванной в народе братоубийственной, Архип Федотович стал председателем одного из первых в родных краях колхозов. Участвовал в Финской и Великой Отечественной войнах. Воевал всегда яростно, не за страх, а за совесть. Свидетельством тому был увешанный боевыми наградами праздничный пиджак Архипа, «безвылазно» висевший в фанерном шифоньере. Из близких никто никогда не видел, чтобы хозяин надевал его: непоказушным геройством внук пошёл в деда Фому.
В последней войне солдат был тяжело ранен, вернулся домой слепым. Врачи ничем не могли помочь ему. Кто-то из народных целителей посоветовал нюхать табак. Это, к удивлению, помогло – зрение вернулось настолько, что Архип Федотович смог даже видеть поплавок, а значит, и заняться своим увлечением. О чём рассказала его внучка Любочка, которую дед в 60-е годы прошлого века частенько брал с собой на рыбалку.
Забвение
Самое удивительное, что никто из потомков Фомы ни в советское, ни в постсоветское время, вплоть до выхода книжки местного краеведа Николая Алтухова «История Пономарёвского района» в 2008 году, не знал и не подозревал о подвиге героического предка.
Объяснить такое нетрудно. С точки зрения назидательности, примера для подражания история Фомы Данилова-Лоторева не ложилась в прокрустово ложе советской пропаганды. В перечень её ценностей никак не могли входить такие понятия, как православие и царизм, за которые положил жизнь Фома.
В царской России могила русского воина неподалёку от Ферганы глубоко почиталась, была любовно ухожена, о его подвиге упоминалось в школьных учебниках, писались картины. В советское время обо всём этом предпочли напрочь забыть. Захоронение сровняли с землёй. Его сейчас безуспешно ищут. Пока могила не будет найдена, комиссия по канонизации Русской православной церкви не может причислить Фому к лику святых.
Из небытия
Краеведу Алтухову удалось отыскать в Пономарёвке 80-летнюю Ульяну Архиповну Куропаткину, урождённую Лотореву, дочь Архипа Федотовича. Вместе они навестили места, связанные с Фомой. Вскоре после этого в 2008 году и вышла краеведческая книжечка по истории района. Героической гибели унтер-офицера 2-го Туркестанского батальона Фомы Данилова-Лоторева в ней была посвящена небольшая главка. Вышло издание крохотным тиражом и особого резонанса ни в области, ни за её пределами не получило.
Когда я брался за эту тему, одолевали сомнения: удастся ли найти кого-либо из потомков героического земляка? Ведь ни Куропаткиной, ни Алтухова уже нет в живых. Сам Николай Гаврилович ещё до встречи с Ульяной Архиповной жаловался, что никак не может найти потомков Фомы, несмотря на многочисленные запросы, направляемые им в разные места России.
К счастью, опасения не оправдались. По следам Алтухова довольно быстро удалось обнаружить 64-летнюю Любовь Антоновну Егорову, дочь покойной Ульяны Куропаткиной. Ту самую внучку Любочку, с которой Архип Федотович часто ходил на рыбалку. Она живёт в небольшом сельце Равнинном неподалёку от Пономарёвки. Любовь Антоновна – пятое поколение семьи, считая от Фомы.
Прапрапрапрадедовский характер
Любовь Антоновна помогла выйти на мужскую ветвь фамилии – братьев-близнецов 27-летних Александра и Сергея Лотаревых (буква «О» со временем в фамилии сменилась на «А»), приходящихся праправнуками Архипу. Живут и работают в Оренбурге.
Вглядываюсь в молодые лица близнецов, пытаясь представить, как мог выглядеть их далёкий предок.
Изображение Фомы можно увидеть лишь на иконе мученика да ещё на старой картине, показывающей расстрел героя. Был облик Фомы на них условным или подлинным? Этого теперь уже никогда не узнать. В беседе с ребятами, как показалось, удалось ухватить ниточку схожести братьев с их предком – не внешнюю, а, скорее, внутреннюю, характерную.
Сергей с Александром рассказывали о детстве, школе, о своей нынешней работе в системе управления Федеральной службы исполнения наказаний. Делились планами перевестись на службу в спецназ. В жестикуляции, манере речи обоих парней чувствовались целеустремлённость, уверенность в себе, в правильности своих поступков.
У Александра с Сергеем – по сыну. Так что не прерывается наследная доблесть воина-мученика Фомы.
В родовом гнезде
Несколько потомков семьи по женской линии живут в Пономарёвке. А вот в родовом гнезде – никого. Кирсановка производит удручающее впечатление. Когда-то огромное, в 5 тысяч жителей, село сегодня – музей под открытым небом. Где экспонаты – пустующие, заваливающиеся домишки, построенные ещё в прошлом и позапрошлом веках.
Сама церковь давно разрушена. Улицы села – в густом, высоком бурьяне, с пробитыми кое-где автомобильными колеями. В советские времена здесь были большие дойные гурты, развитое свиноводство и овцеводство, поля далеко окрест колосились хлебами.
Постоял я у сохранившихся от Космо-Демианской церкви камней, где давным-давно крестили будущего героя. С этого места 152 года назад радостные Евфросиния и Фома шагнули в новую жизнь. Им она в те минуты представлялась безоблачной и длинной.
В 20 километрах от Кирсановки, уже в райцентровской церкви, поставил свечи за упокой души Фомы, Федота, Архипа и… Фёдора Достоевского. Похороненного за две с половиной тысячи километров отсюда, в холодном Санкт-Петербурге. На его памятнике начертано: «…Истинно, истинно глаголю вам: аще пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода».
Александр Корсунов
