20 августа исполняется 85 лет Валерию Кузнецову – оренбургскому поэту, публицисту и литературному краеведу. О детстве в Чкалове, экспедициях, судьбе старых рукописей и о том, почему историю нельзя забывать, разговор с юбиляром.
– Валерий Николаевич, каким вам запомнился Оренбург военных и послевоенных лет? Что особенно осталось в памяти?
– Очень хорошо помню дорогу между двумя домами в Форштадте, где мы жили с матерью, и на Набережной, 1, где отец жил с новой семьёй. Для ребёнка это была драма. Я постоянно бегал между ними. А моя сестра иногда прибегала в Форштадт помыть меня, пятилетнего, в корыте. Однажды я шестилетним заблудился на этой дороге, и меня нашёл милиционер.
Помню очереди за хлебом: бабушка занимала вечером, а утром я приходил к ней. Хлеб был очень вкусный. Помню керосинщика у Набережной: он бил гаечным ключом по бочке, созывая покупателей. Керосин всем нужен был для керогазов и примусов. Об этом времени у меня накопились воспоминания и материалы.
А Урал, вопреки распространённому мнению, никогда не был особенно глубоким – в этом, наверное, есть своя тайна. Зато в военные годы несколько лет подряд здесь отлично ловились сазаны. Сам я был тогда слишком мал, но хорошо помню рассказы стариков об этой рыбалке.
– Откуда у вас появился литературный интерес? Вероятно, в семье кто-то очень любил книги?
– Моя бабка по матери была очень грамотной женщиной: много знала, умела читать карты, у неё имелись свои представления о жизни, суеверия. Жаль, что я её не застал – она умерла в 1934 году. Думаю, многое из этого народного знания, фольклора, семейных историй тоже повлияло на моё восприятие мира.
Книг в доме не помню. Впервые увидел их у отца – у него была небольшая библиотека с дешёвыми изданиями отечественной и зарубежной классики. Тогда особенно полюбил Лескова. Я понял, что словом можно победить несправедливость. Это стало для меня судьбоносным.
А Пушкина я, кажется, знал всегда, с колыбели. Потом, когда жил в Форштадте, ходил в детскую библиотеку имени Пушкина и перечитал её всю.
– Когда появились ваши первые стихи и помните ли вы момент первой публикации?
– Первое стихотворение я написал лет в тринадцать. Правда, у меня получилась, скорее, зарифмованная передовица. Кто-то объяснил мне, что стихи пока очень плохие и надо учиться. Я обиделся не на себя, а на всех и бросил писать. Вернулся к стихам уже после поступления в топографический техникум в Киеве, куда приехал в 1956 году. Киев меня потряс: послевоенный город, Владимирская горка, Днепр, исторические места. Именно там я по-настоящему начал писать. Большую роль сыграл мой товарищ Гриневальд Обухов: он тоже писал и многому меня научил. После окончания обучения он уехал в Сибирь и там, спасая ребёнка, утонул. Я очень тяжело переживал его гибель.
А впервые меня напечатали в родном городе – в газете «Комсомольское племя». Стихотворение о сибирской реке называлось «Мама». Стихи были совершенно школьные, но увидеть их в газете стало праздником. Потом мы, молодые поэты, часто печатались большими подборками, занимали газетную полосу, набирали в типографии кипы газет и дарили их, подписывали.
– Около пятнадцати лет вы работали топографом в экспедициях – от Якутии до Южного Урала. Этот опыт повлиял на поэзию?
– Конечно. Тайга сама по себе потрясающая, и одни из лучших моих стихов написаны о ней. Мы работали в поймах Лены и Вилюя, в Заполярье, на Оленьке (на реке Оленёк. – Ред.). Однажды ледоход застал нас в пути, и мы пережидали его в палатке якутских охотников. Там совсем другой мир: ягель, суровая растительность, крепкие лиственницы. Работа была тяжёлая, приходилось рубить и таскать деревья – спину я там и сорвал. Но мы были молодыми, всё впереди, и потому даже суровые экспедиции вспоминаются сейчас как счастливое время.
– Как в вашей жизни появилась рукопись Ивана Веневцева «Урал – быстра река» и почему вы решили посвятить ей столько времени?
– Я работал литературным консультантом в Союзе писателей и читал всё, что туда поступало. Однажды ко мне пришёл человек из Выборга со своей прозой. Я её просмотрел, а он вдруг сказал: «У меня есть ещё рукопись моего отца. Очень хотел бы, чтобы вы её прочитали». И принёс пачку листов жёлтой бумаги из-под цементных мешков, исписанных чернилами.
Репрессированный Веневцев к тому времени уже умер на поселении, недалеко от бывшего лагеря. Его сын пытался предлагать роман журналам и издательствам, но везде слышал: «Очень интересно, но литературно слабо». Рукопись действительно была совершенно не подготовлена к печати: даже без разделов. Интересно, что однажды эту рукопись у автора украли, и он восстанавливал её по памяти.
Я почти неделю не спал, читал, и понял: это событие. Почувствовал, что уже не могу от этого текста уйти. Трагедию оренбургского казачества автор изложил честно и со знанием дела. В итоге почти четверть века занимался её литературной обработкой и изданием. Работал очень бережно, как будто колонковой кистью, стараясь сохранить голос автора. Самое серьёзное вмешательство было в одном месте: у романа не было концовки, и её пришлось написать, опираясь на художественную, историческую и бытовую логику самого текста. Позже я получил за эту работу Рычковскую премию и обещал направить её на достойное издание романа. Слово сдержал. На обложке издания – фотография из моего семейного архива, справа мой дед.
– Вы много лет возвращали в общественную память литературную историю Оренбуржья, наследие Аксакова и Державина. Почему для вас это так важно?
– Впервые о заслугах Аксаковых написал Владимир Солоухин, но один человек такого дела не повернёт – нужна была команда. И мы её с писателями, активистами создали. С 1970 года я почти каждый год писал об Аксаковых – в местной и центральной прессе. Позже начал писать и о Державине.
Самое главное, нужно было показать, что история нам совершенно необходима, потому что это не мёртвое прошлое, а часть нашей жизни. Если мы забудем историю, забудем всё.
– Что привело вас к мысли о необходимости восстановления Введенской церкви в Оренбурге?
– После смерти матери я перешёл в дом отца, стал разбирать старые вещи и нашёл в сарае плетёный сундук с письмами, фотоаппаратом и стопками стеклянных негативов. Один негатив сохранился отдельно. На нём отец когда-то снял Введенскую церковь. Я стал выяснять историю храма и нашёл церковную выписку: оказалось, моего отца крестили именно здесь. Так я понял, что связь с церковью для нашей семьи не случайна.
В девяностых годах мы решили заняться восстановлением храма. Для создания общины требовалось двенадцать человек, я собрал друзей, привлёк в том числе художника Александра Овчинникова. Начали готовить проекты коммуникаций, проводить раскопки и обнаружили сохранившийся фундамент. Работали довольно смело, даже нанимали экскаватор «Беларус». Я думал, что меня рано или поздно посадят, ведь делалось всё неофициально. Но власти узнали уже поздно, а некогда возглавлявший город Юрий Гаранькин, с которым у нас сложились добрые отношения, меня спас. Строительство нового храма на историческом фундаменте началось в 2007 году.
– Ташла Тюльганского района занимает особое место в вашей поэзии и литературной жизни. Вы привлекли туда целую когорту писателей и художников. Что вас связывало с этим местом?
– В Ташлу я впервые приехал в 1970 году вместе с известным российским поэтом Николаем Глазковым, а потом ездил туда каждое лето. Меня привлекали и сама природа, и ощущение нового пространства: грибы, рыбалка, речка, простые радости. Но главное – люди. Постепенно туда потянулись писатели и художники. С художниками Овчинниковым, Горлачом, Яблоковым, Щетининым, Смородиным у нас завязались замечательные и творческие, и человеческие отношения. Это был тандем – соединение литературы и живописи.
У меня накопился целый цикл стихов, скорее, не о самой Ташле, а о её атмосфере. И, наверное, именно поэтому Пушкинские дни мы решили проводить там. В селе нашлись люди, готовые помогать, а писатели и гости сами хотели туда ехать. Получилось, что праздник возник не только по нашей инициативе – само место и люди его приняли.
– Валерий Николаевич, сегодня ваш юбилей. Меняется ли с возрастом человек в представлении о любви, дружбе, в отношении к жизни?
– Наверное, как живёшь, так и старишься. Я иногда вспоминаю выражение из старинных английских романов: «Стареть легко и грациозно». Кто мог такое сказать?! Главное условие – не болеть. Если здоров, можно стареть легко и грациозно.
А если у тебя есть представление о любви, как о главном в жизни, оно никуда не денется. Я в любовь по-прежнему верю, хотя у меня два развода. Но верю. Потому что любил. И даже написал об этом прекрасные стихи. Говорю это смело, не хвастаясь.
– Чем сегодня живёт писатель Валерий Кузнецов? Что ещё хочется успеть сделать и сказать читателю?
– Сейчас готовится моя поэтическая книга. Там будут и новые и старые стихи. Надо бы наконец издать и «Здесь жизнь прошла» – книга уже закончена, осталось только потратить неделю и отдать в издательство. Это мои семейные воспоминания.
Нужно довести до конца «Аксаковские хроники». Там при прежнем издании часть текста по ошибке убрали, и книгу нужно довести. Работы хватает. Пока человек что-то может, он должен делать.
Валерий Кузнецов:
«Моё любимое стихотворение – «Признание» Державина. Оно, как мне кажется, отражает и мою внутреннюю суть».
На старом подворье
Стёртые камни крылечка
Светят бобыльей тоской.
В той саманухе у речки
Ты только гость городской.
Чуждая жизнь позабыта,
Выброшена впопыхах, –
Воздух цыганского быта
В сочных застрял лопухах.
В каждом углу запустенье
И паутинный разор,
Дикие только растенья,
Кажется, смотрят в упор…
Словно бы в том виноватый –
Надо ж, куда попал! –
Взял ты топор и лопату
И колотил, и копал.
Сладко ты мышцы измучил –
Валится, что ни тронь! –
Мусор сгребая в кучу,
Долго смотрел на огонь…
При вечереющем свете
Долго поил из ведра
Ты
огуречные плети –
Былки, живые едва!
Видел, как грядки в истоме
Влагу вбирают, спеша…
То-то по делу простому
Истосковалась душа!
1984
с. Ташла
* * *
Вот родина моя
С.Т. Аксаков
В моём краю с утра и до утра
Бушуют казахстанские ветра.
Они ревут – что стоит им сорваться!
Они свистят – что может быть сильней!
Они несутся с яростью сарматской
По всем просторам пашен и полей!
Гонимые по этой дикой воле,
Как зайцы,
скачут перекати-поле…
Сама стихия ветра здесь живёт,
Здесь тучи рыщут конницей Мамая,
Столбами смерчи пыльные вздымая, –
И так из века в век,
из года в год!..
Трещать в мороз,
в жару сгорать от зноя,
Копить пласты наречий и имён,
Служить в веках трубою вытяжною
Степных пространств
И кочевых племён! –
Вот родина моя…
1987
* * *
Вырвался я из привычного круга,
Свечку поставил во здравие друга.
Тоненько так разгоралась свеча…
Пусть же горит она присно и ныне –
Может, растеплятся наши гордыни,
И заживёт, что рубилось сплеча.
Короток путь наш от мрака до мрака,
И не дождёшься небесного знака,
Чтобы услышалось:
«Время прощать!»
Грозное время настанет такое –
Станешь один
пред свечой упокоя…
Что там казниться,
Беззвучно кричать.
1992
